Но в зрачке-хрусталике — вдруг муть,
А старые сандалики — ух, жмут!
Ну и не жалейте их, снашивайте!
Спрашивайте, мальчики, спрашивайте!
Спрашивайте, мальчики, спрашивайте,
Спрашивайте, спрашивайте! (с)
***
Если твоё сердце тащит тебя за собой.
Далеко.
Падать - не больно.
Вставать - легко. (с)

Лим смотрела на старую (да какая же она к гизкам старая, девчонка еще совсем! - пусть и чуть старше, чем была) подружку и с каждым движением хмурящихся бровей, с каждой прикушенной губой, с каждым машинальным проворотом тяжелого кольца на пальце собеседницы ее улыбка становилась шире и шире. Совершенно искренняя - так улыбаются те, кто поставил перед оппонентом нефиговую по сложности задачку с подковыркой глубоко внутри и рады тому, что тот, сидящий напротив, ее влегкую решил. Тому, что они беседуют не с лохом. Не с лентяем. С равным.
Если бы Джу-Джу заглотила наживку прямо сразу, без уточнения подложки и мотивов своего нанимателя, то… то все все равно было бы. Но работать бы Лим пришлось так, словно на тросе в связке с ней - стопроцентный потенциальный покойник. Которого во что бы то ни стало надо будет оставить в живых. И при этом по возможности не гробануться самому. Но нужные вопросы были заданы, и это вселяло здоровый оптимизм.
- Вот за что тебя люблю я, - стакан с тоником оказался почти пуст, да и ситх с ним, за новым посылать Лим не собиралась: разговор начинал вплывать в астероидное облако, так что чем меньше дергаться, тем все будут целее. - Вот за что тебя хвалю я… за то, что чуйку ты не растеряла, подружка. Прям в точку вопросцы-то. Отвечать буду по порядку.
Лим разжалась из того клубка, в который успела уже свернуться, тряхнула отросшими до неприличия - хаттова работа, гребаный стандарт, сожри его гандарк! - волосами и подмигнула Джурре.
- На деле да, подошел бы любой. Но! Как всегда, есть нюансы. Если бы тут сейчас напротив меня сидел этот самый сферический в вакууме “любой”, то говорил бы он не со мной, - лицо Лим в одно неуловимое мгновение “потекло”: мимические мышцы расслабились в одних местах, напряглись в других, радикально поменялись осанка и голос. Темп дыхания, жесты, пусть и мельчайшие, например, манера держать стакан - все стало иным. Затихли последние звуки, сказанные еще тем ее “лицом”, а на Джурре уже смотрел кто-то другой. Другая. Глуповатая даже на вид, с широко распахнутыми пустыми глазами, с клинически счастливой улыбкой “сладкой” идиотки. И эта другая продолжила говорить своим новым более высоким и привизгивающим голосом. “Прожевывая” сонорные согласные, протягивая гласные от слова к слову - такая манера речи в ходу на нижних уровнях Корусканта, в беднейших анклавах, славных тем, что на продажу там есть только девки и органы. Все тех же девок. - А со-о мно-ой. Лалли-куколка слу-ушает тебя, сла-адкая. Лалли все-все-все перескажет своему пупсику. А пупсик у меня та-акой у-умный. Такой ва-ажный, все его боятся, моего мусипусика. Они все у него зна-аешь где? Вот где!
Маленький кулачок вознесся вверх, сжавшись резко и при том странно-манерно...
- Хорошее лицо ты будешь делать долго, di'kutla vod*. Месяцами, годами его собирать из кусочков, вбивать его в себя. Думать, что всех перехитрила, если смогла сделать с собой такое. И станешь doe gaga punta** на первом же задании. Потому что мало собрать лицо, мало сделать его хорошим. Мало прилепить к себе, внутри оставаясь той же самой atin ka'rta***. Нужно быть этим лицом. Каждую секунду, каждый вздох. Если ты держишь в голове себя и не-себя - ты труп, di'kutla vod. Ты - это ты. И любое твое лицо - это ты. Тогда сможешь обмануть любого, кто смотрит глазами. А ломать биометрические сканеры - это тебе у Доххо надо поучиться. Хочешь? - Лим завороженно смотрит на то, как Лиц меняется. Строгий старик, с глубокими-глубокими морщинами и каркающим голосом; добродушный толстячок средних лет, который смешно прихрюкивает в конце каждого слова; совсем молодой парнишка-мандалорец, задиристый и полный осознанием собственной важности. Если бы не замершие в одном цвете волосы, - и то они, кажется, переливаются и меняют абрис шевелюры сидящего напротив мужчины, - то Лим подумала бы, что рядом с ней только что побывала толпа народа. Лиц со смехом - снова новым, такого он еще не показывал! - смотрит на ее отвисшую челюсть и треплет по коротко стриженным волосам. - Я смотрю, ты от меня глаз отвести не в силах, atin ka'rta? Так нравлюсь?
- Я тебя хочу! Тьху, хочу... научи! Научи, чтоб так же! А я тебе все стики, что раззявы с КПП теряют случайно, буду приносить! И свое мороженое отдам. Половину.
Они с Лицем сторговываются на двадцати стиках, - Джейс строго-престрого запретил тому курить, но если понемногу и потихоньку, то можно же! - и куске колбасы с офицерской кухни в неделю. А через полтора года, полных странных, порой даже страшных лИцевых тренировок, за ним прилетает какая-то важная шишка аж с самого Корусканта. Ночью, тайком. И Лим, трясущейся от холода и какого-то тоскливого страха в кустах у посадочной площадки, на миг кажется, что уходящий в сияние открытого люка корабля Лиц поворачивает голову в ту сторону, где она. И улыбается. Невозможной... настоящей своей улыбкой.
Через пару лет, когда Лим научится-таки ломать биометрические сканеры, мозги дроидов обслуги и хиленькую защиту базы госпитального крипто-отдела, она узнает, что майор Рафферти Эндарт, позывной “Лицедел”, был год тому представлен сразу к трем Орденам Мужества. Посмертно. Но что-то подскажет Лим, что оплакивать горькую участь одного из ее лучших учителей не стоит. Такие как он, не умирают. Они всего лишь меняют лицо.
- Моего пу-упсика боятся, но все хотят с ним пора-аботать. Потому что он кру-утышечка, вот. Но он их не лю-юбит, пупсик любит то-олько Лалли. И говорит то-олько с Лалли. И ты, ты тоже будешь говорить то-олько с Лалли, сла-аденькая, - Лим облизывает губы долгим, тягучим как сироп, движением. И отпускает лицо прочь. Становясь из себя собой же. И остро ощущая, как это непривычно - показывать такое. Даже своим. - И говорить мы с этим леваком стали бы об очень конкретных вещах. О том, что любое отклонение от выданных инструкций - и он сам по себе. О том, что любая попытка кинуть моего пу-упсика, - славного слайсера по прозвищу Тетушка, может, слыхала о таком? - закончится плохо-плохо-плохо. Со списком имен тех, кому УЖЕ плохо по причине недобросовестных отношений с пупсиком. Ну, и о разделе бабла, само собой. И да, левак ничего из этого просто не увидел бы. Получил бы на комм ровно столько, сколько надо, чтобы сделать дело по указке. Точка.
Одно нажатие клавиши на ближайшем датападе - и всю синеву на столе сменила белесая муть. Лим, склонив голову, начала водить пальцем по краю стакана. То, что она собиралась сказать, было… сложным. Имеющий уши да услышит. Имеющий чуйку да почует.
- Я готовила этот праздник очень долго. Очень тщательно. Так тщательно, что для части с выносом добра и правда подошел бы любой. Всегда, однако, оставались риски того, что меня пробросят с добычей, но на этот случай я тоже подготовилась. План Б. Есть кое-что, что оттуда можно унести даже мне. То, в чем я отменно разбираюсь. Вот только толкать это “что-то” в разы опаснее, чем самые приметные и засвеченные хаттские побрякушки. Потому что путь распространения информации в наше время отследить куда проще, чем цепочку хозяев какого-нибудь золотого унитаза. Большая же часть той информации стоит немереных кредов. И убивает. Без вариантов.
Лим сцепила пальцы и посмотрела на Джу-Джу - понимает ли та? Улавливает ли то, что в этом случае будет меньшим из зол?
- Так что можно было бы сработать и в одиночку, да. Но тогда это точно был бы билет в один конец. Рано или поздно. С напарником любой степени хреновости и вариантом отъема материальных ценностей у меня появляется больше шансов. С тобой - почти гарантия того, что мы выйдем оттуда незамеченными и при бабле.
Лим помолчала немного, собираясь со словами. Дальше было то, о чем она не говорила никогда. Ни с кем. Кроме одного-единственного человека, давным-давно, в прошлой жизни. И то, во время того разговора ее визави глубоко спал.
- А то, зачем мне такие бабки... Я ищу одного парня. Долго ищу. И как-то получается так, что чтобы добраться до него - мне нужно дохренища денег на покупку и апгрейд корабля. И еще больше - чтобы найти чувака, который сможет проложить туда курс. Навигатора не ниже первого имперского класса квалификации. А такие спецы стоят… да дохера они стоят. Это очень личная штука, Джу. И я никому за нее не могу быть должна…
“Потому что если этот кто-то окажется втянутым во все это - он умрет. Они все умирают. А я просто заебалась вас хоронить, мои хорошие.”
Лим упрямо выпятила подбородок, нахохлилась, словно большой рыжий порг, по недоразумению вставший не с той ноги. Всякий раз, когда нельзя было спрятаться за шелухой из дурацких фразочек и тупых шуточек, она чувствовала себя голой и полностью беззащитной. С чужаком было бы в чем-то проще. С чужаком она говорила бы любым из своих лиц, о чем угодно и как угодно, но точно не так. Со своими же…
Лим опирается на дверной косяк, - теплое дерево под голым плечом, охрененно дорогая штука, в обычных клиниках под ее кожей сейчас был бы в лучшем случае синтепласт, - и с нежной улыбкой смотрит на сидящего в мед-ложементе молодого мужчину. В открытое окно дует легкий ветерок; колышет натуральную занавеску из какого-то жутко гипоаллергенного шелка, который прядут какие-то жутко понтовые пауки с жутко далекой планеты, название которой Лим даже выговорить не может. Весна на Корусканте в этом году ранняя, и жителям верхних ярусов вдоволь перепало и свежего ветра, и солнышка. Лим смотрит на то, как солнечный зайчик путается в волосах Мэя - он может сидеть! сам! и стакан держит сам, и даже книжные страницы, настоящие книжные страницы, переворачивает сам! - и чувствует, как откатывается прочь ноющая свинцовая боль в спине, как перестают слезиться красные, как у чисса глаза. Пофиг на все это, главное то, что Мэю лучше; то, что дорогущий местный врач держит слово, и с каждым ее визитом Мэй все ближе и ближе к тому, чтобы снова стать здоровым.
Лим неловко переступает с ноги на ногу, шуршанием одежды обозначая себя. Мужчина поворачивается в ее сторону со своей почти-прежней-улыбкой... которая резко гаснет, когда он понимает, кто перед ним.
- Привет, - в горле резко пересохло, так что звуки выходят скрипучими и натужными. Лим глупо моргает глазами, пытаясь по лицу своего ненаглядного прочитать то, в чем она на сей раз провинилась. Получается никак. Может быть из-за его не до конца принявшихся лицевых имплантов, а может из-за ее слезящихся глаз. Мэй же сразу берет банту за рога:
- Привет. Это правда?
- Э-э, что именно из “этого”? - Лим судорожно перебирает события последнего месяца и с ужасом понимает, что “этим” может быть… да что угодно! От взлома базы данных крупного телекома до мелких “пощипушек” на Променаде Нар-Шаддаа. Останется уточнить, что именно всплыло, как-то успокоить Мэя и навалять тому из их общих знакомых, у кого слишком чуткий слух и длинный язык.
- То, что мои счета за пребывание здесь оплачиваешь ты? Ворованными деньгами? То, что мои родители не дали ни креда с тех пор, как меня сюда доставили? То, что ты скрывала от меня кучу всего все это время? - лицо Мэйлори, самого-лучшего-парня-во-всей-Галактике, похоже на ситховскую маску. Из белого-белого трещинковатого дерева, с солнечным отблеском на металлических частях. Со сверкающими спафирами в глазницах. Лим гулко сглатывает:
- Да. На все вопросы.
Мэй отворачивается от нее к окну так быстро, как только может. Быстро для него - это очень и очень медленно для обычного, полностью мясного человека. И она успевает увидеть, как щеки белой-белой маски, которая суть его лицо, окрашиваются алым. Мэю... стыдно?
- Уходи. Пожалуйста. Я… хочу побыть один.
- А… а когда я могу вернуться?
“Никогда”, - гулкой тишиной повисает между ними. Лим отлипает от косяка и медленно, с усилием переставляя тяжелые ноги, бредет на выход. Выпав из сияющих чистотой больничных дверей, она садится рядом, под стеночку. Минут через пять тут точно будет дроид-охранник, который вежливо выдворит подозрительную побродяжку. Но пока можно посидеть, попытаться сжиться с холодной и гулкой пустотой внутри. Правда, сначала стоило бы сделать одну нужную вещь…
Лим вынимает из кармана своей курточки на рыбном меху датапад - зверь-машина, даром что выглядит, как зашорканный огрызок, - и вбивает в нужном месте, в нужном порядке расчетный счет больницы. За эти полгода она выучила этот номер наизусть.
“Тип платежа: рекуррентный, регулярный, помесячный. Оплата: автоматически. Плательщик: <анонимно>.”
Подняв голову к золотистому небу, Лим лениво думает о том, что вот и все. Тех, для кого она своя - больше нет. Совсем нет. Не брать же в расчет далекую племяшку-джедая. Или такую же джедайскую золовку. У тех свои - это весь мир. А Лим, видимо, на роду написано быть своей у всего мира. У всех. Просто у каждого в мире - самую-самую капельку.
- Если ты меня пошлешь, Джу-Джу, то я пойму. Стремота на стремоте, и все такое мутное, как пылевое облако. За мной можно припомнить дохрена всякого дерьма и кучу кидалова, но... Но со своими - дело особое. Своих я не подставляю и не оставляю.
“Никогда. Даже когда они оставляют меня.”
--------------------------
* - маленькая сестра (мандо'а)
** - свежий труп (хаттск.)
*** - упрямое сердце (мандо'а)
Отредактировано Auntie The Voidhound (2018-02-22 12:49:24)